Как хоронили хозяев бубна в разных культурах.
Земля помнит тех, кто умел слушать её. Она хранит их в своих складках, как старуха хранит засушенные цветы меж страниц молитвенника — не для красоты, а для памяти. Шаманы не умирают, как обычные люди. Они уходят — тихо, по-хозяйски, оставляя после себя не могилу, а порог. Порог, через который ещё можно перешагнуть, если знать, с какой стороны подойти.
В степях Тувы, где трава растёт так густо, что кажется, будто сама земля отращивает волосы, шамана не закапывали в землю. Его оставляли на помосте, высоко над землёй, лицом к небу. Считалось, что нельзя осквернять тело того, кто носил бубен, прикосновением праха — он слишком долго стоял между мирами, чтобы теперь смешиваться с грязью. Деревянный сруб, четыре столба, и — бездна. Ветер свистел в щелях, птицы садились на плечи усопшего, и никто не смел их спугнуть. Это был не саркофаг, а люлька. Люлька, в которой душа, освободившись от тела, качалась между небом и землёй, как маятник, пока не решала, куда качнуться в последний раз.
«Шаман не умирает, он просто снимает шубу», — говорят старики в Саянах. И потому шубу эту — тело — они не закапывали. Они клали её в расщелину скалы, закладывали камнями, но так, чтобы между камнями оставались щели. Щели для души. Чтобы она могла выйти, как дым из юрты через верхнее отверстие, не спрашивая разрешения у дверей. Скала становилась не могилой, а дверью. Дверью, которую никто не запирал, потому что замки — это для тех, кто боится возвращения.
В Бурятии, у подножия священных хребтов, шаманов хоронили в кедровых колодах, выдолбленных из цельного ствола. Не сколоченных из досок — это было бы оскорблением, ибо доски — это то, что делают руками, а колода — то, что вырастает само. Кедр не рубят для покойника — кедр выбирают. Идут в лес, слушают, где дерево шумит не так, как другие. Где оно гудит низкой нотой, как бубен, который уже знает свою песню. Срубают его с молитвой, долбят сердцевину, и в это тёплое, пахнущее смолой чрево кладут хозяина бубна. Ни гвоздя, ни железа — только дерево, только камень, только ветер. Колоду не опускали в яму, а ставили на землю, на четыре камня, чтобы тело не касалось земли напрямую. Ибо земля — это пища, а шаман — не пища. Он — семя. Семя, которое всходит не в почве, а в памяти людей, которые будут приходить к этому деревянному дому и слушать, как ветер поёт в его щелях.
А на Чукотке, где земля так промёрзла, что не принимает даже самых сильных, шаманов не хоронили вовсе. Их отдавали огню. Но не просто сжигали — это был не костёр погребальный, а костёр-освобождение. Тело клали на высокий костёр из плавника, и когда огонь вздымался к небу, казалось, что это не дым, а душа, выходящая через горло пламени. Чукчи верили: если шаман был сильный, его душа уходит вверх столбом света, и в этот момент можно загадать желание. Слабого же — огонь не принимал, и тогда душа оставалась в дыму, стелилась по земле, искала новое тело. Потому и сжигали так торжественно, так высоко, с таким трепетом, что даже море — бесконечное, холодное море — казалось маленьким рядом с этим костром.
В Якутии, на краю ойкумены, где мороз сжимает воздух в кристаллы, шаманов хоронили в арангасах — маленьких деревянных домиках, поставленных на высокие столбы. Как птичьи гнезда, поднятые над землёй, над миром людей, над всем, что копошится внизу. Эти домики не имели дверей — только окно, через которое душа могла вылететь, как птица. Внутрь клали бубен, разбитый вдребезги, — чтобы никто другой не смог на нём играть, чтобы его голос остался только у хозяина. Клали трубку, табак, кусок мяса — не потому, что мертвецу нужна еда, а потому, что живым нужно знать, что они всё сделали правильно. И стояли эти арангасы десятилетиями, скрипели на ветру, как старые корабли, пока не рассыпались сами. И тогда никто не собирал останков — они становились частью ветра, частью снега, частью той вечной тишины, которая начинается там, где кончаются человеческие слова.
Но, пожалуй, самые странные, самые сокровенные обряды были у хантов и манси. Они верили, что шаман после смерти становится не духом, а стражем. Его хоронили в маленьком срубе, но не на земле, а на ветвях огромной лиственницы. Да, дерево несли в жертву — но не то, которое росло здесь, а то, которое срубали далеко, и которое потом, очищенное от коры, втаскивали на дерево живое. На высоте в три человеческих роста укрепляли площадку, на неё ставили гроб, и этот гроб оказывался в кроне. «Так он видит больше», — объясняли старики. — «Ему нужно видеть, кто идёт по тропе». И гроб оставался там, среди ветвей, обросший мхом, напитанный дождями. Лиственница росла вместе с покойником, принимала его в свою плоть, и через годы нельзя было сказать, где кончается дерево и начинается человек. Это была не смерть, а прививка. Прививка вечности к корням.
У каждого народа свой способ попрощаться с тем, кто видел то, чего не видят другие. Но есть в этом общем одно: шамана никогда не оставляют просто так. Его не закапывают, как зерно, не бросают, как ненужную вещь. Его помещают в особое место, где земля целует небо — или хотя бы пытается до него дотянуться. Помост, скала, колода, костёр, домик на столбах, крона дерева — всё это способы сказать одно: ты был не из этого мира, ты и уходишь не в этот мир. Мы не хороним тебя, мы отпускаем тебя.
И потому, когда идёшь по степи и видишь вдалеке одинокий сруб на четырёх столбах, не подходи близко. Не тревожь. Просто остановись, сними шапку и послушай, как ветер поёт в старых досках. Может быть, это просто ветер. А может быть — бубен, который ещё не забыл свою песню.
«Шаман умирает дважды: первый раз, когда его тело остывает, и второй — когда люди перестают о нём рассказывать». И потому мы рассказываем. Пока стоят эти столбы, пока скрипят эти срубы, пока ветер носит пепел над тундрой — они живы. Они хозяева бубна. Они сторожа порога. Они — те, кто умел слушать землю, и земля теперь слушает их.